Многим известны крылатые

Многим известны крылатые строки: Гвозди б делать из этих людей: крепче бы не было в мире гвоздей. В прошлом их нередко приписывали выдающемуся отечественному поэту Владимиру Маяковскому, однако в действительности их автором является Николай Семенович Тихонов. Создавший в начале 1920-х годов Балладу о гвоздях, в послевоенные годы он был очень известен читателям, а у литераторов-фронтовиков пользовался большим авторитетом.

Родился 22 (4. XII) ноября 1896 года в Петербурге.Окончив Торговую школу, служил конторщиком в Военно-Морском хозяйственном управлении.

Потом грянула первая мировая война. Восемнадцати лет начал службу гусаром. Мне пришлось сражаться с немцами под Ригой. В боях я изъездил всю Прибалтику, был контужен под Хинцебергом, участвовал в большой кавалерийской атаке под Роденпойсом. Я возил в переметных сумах стихи, которые позже объединил под общим названием Жизнь под звездами. Это были листы походной тетради, разрозненные страницы лирического дневника. Жизнь в окопах, в казармах, на дорогах под звездами мало походила на литературный университет. Мрачные пейзажи войны, смерть боевых друзей рождали большую внутреннюю тревогу. Тревога переходила в протест, нарастающий по мере того, как вокруг расширялась пустыня, отчаяние было написано на всех лицах, и зарево пожаров стало обычным маяком, освещавшим только пути поражений. На аренах мировой бойни люди моего поколения провели свою молодость

Огонь, веревка, пуля и топор как слуги кланялись и шли за нами, и в каждой капле спал потоп, сквозь малый камень прорастали горы, и в прутике, раздавленном ногою, шумели чернорукие леса Неправда с нами ела и пила, колокола гудели по привычке, монеты вес утратили и звон, и дети не пугались мертвецов. Тогда впервые выучились мы словам прекрасным, горьким и жестоким
Весной 1918 года Тихонов демобилизовался, но осенью вновь ушел добровольцем в Красную Армию, сражавшуюся против Юденича. Книгу стихов Перекресток утопий издал на деньги, вырученные от продажи кавалерийского седла, единственного, что у него тогда было.

Помню, как появился Николай Тихонов, писал Шкловский. Сперва пошел в Ленинграде по студиям слух, что появился красноармеец-кавалерист вроде унтер-офицера и пишет стихи, очень плохие, но с замечательными строчками. Потом появился и сам Тихонов. Худой, по-солдатски аккуратно одетый, тренированный. Поселился он внизу в Доме искусств, в длинном, темном и холодном коридоре, вместе со Всеволодом Рождественским. Посередине комнаты стояла железная печка, а дрова лежали под кроватями. У окна был стол; за этим столом и Тихонов, и Рождественский писали одновременно. Когда в Доме искусств был вечер, на котором Кусиков танцевал лезгинку на столе, к великому негодованию всей посуды, то на этом вечере Тихонов читал своего Махно. А потом в комнате его на полу ночевало человек пятнадцать молодежи, и утром он всех напоил чаем из одного чайника. Суровый мороз коридора Дома искусств, военная служба и колка льда не повредили Тихонову. То, что в России не выходило два-три года журналов, тоже пошло молодым писателям на здоровье. Они писали для себя
Тихонов растет, изменяется, писал дальше Шкловский, он читает историю морских войн и учится английскому языку. Он умеет отличать число месяца от престольного праздника. Он знает, что Георгиев день день выгона коров не по заслуге Георгия. Имея хорошую биографию и настоящую мужскую выправку, он не пишет просто о себе, а проламывается через русскую культуру: учился у Гумилева, учился у Киплинга, учился у Пастернака, учится у Хлебникова. И эта работа сохраняет Тихонову его романтизм. Он остался все тот же: и шарф вокруг его шеи, и узкие, как ножом обрезанные, щеки его все те же

В 1922 году вышли книги Тихонова Орда и Брага сразу сделавшие его известным.
Катятся звезды, к алмазу алмаз, в кипарисовых рощах ветер затих, винтовка, подсумок, противогаз и хлеба фунт на троих
Тонким кружевом голубым туман обвил виноградный сад.
Четвертый год мы ночей не спим, нас голод глодал, и огонь, и дым, но приказу верен солдат
Успех Тихонова был тем значительней, что дебютировал он на фоне активно работавших Маяковского, Есенина, Бедного, Хлебникова, Мандельштама, Клюева, Цветаевой. Книги его не затерялись в общем потоке, а сам он стал членом литературной группы, называвшей себя Серапионовыми братьями.
Вспоминал серапион Каверин:

“Солдат (перешептываясь, мы выяснили, что он не просто кавалерист, но еще и гусар) читал долго, и мы слушали его терпеливо: если Горький упрекал себя в длиннотах, они простительны и гусару. Однако, когда он перевалил за середину, его перестали слушать Вежливо, в слегка поучительном тоне Груздев выразил общее впечатление: не удалось то и это. Могло бы удаться, но тоже не удалось это и то. Мы единодушно присоединились. Кавалерист слушал внимательно, но с несколько странным выражением, судя по которому можно было, пожалуй, предположить, что у него добрая сотня таких рассказов. Потом сказал чуть дрогнувшим голосом: Я еще пишу стихи. Слушать еще и стихи после длинного, скучного рассказа? Но делать было нечего: мы что-то вежливо промычали. Из заднего кармана брюк он вытащил нечто вроде самодельно переплетенной узкой тетрадки. Раскрыл ее и стал читать наизусть. Не только я, все вздрогнули.

В комнату, где одни жалели о потерянном вечере, другие занимались флиртом, внезапно ворвалась поэзия, заряженная током высокого напряжения. Слова, которые только что плелись, лениво отталкиваясь друг от друга, двинулись вперед упруго и строго. Все преобразилось, оживилось, заиграло. Неузнаваемо преобразился и сам кавалерист, выпрямившийся и подавшийся вперед так, что под ним даже затрещало стащенное из елисеевской столовой старинное полукресло. Это было так, как будто, взмахнув шашкой и пришпорив коня, он стремительно атаковал свою неудачу. Каждой строкой он загонял ее в угол, в темноту, в табачный дым, медленно выползавший через полуоткрытую дверь. Лицо его стало упрямым, почти злым. Мне показалось даже, что раза два он лязгнул зубами. Но иногда оно смягчалось, светлело.

Мы разучились нищим подавать, дышать над морем высотой соленой, встречать зарю и в лавках покупать за медный мусор золото лимонов Еще! требовали мы. Еще! И Тихонов это был он читал и читал

Николай Чуковский так описал встречу с Тихоновым в Эрмитаже перед знаменитой Данаей: Тихонов уже ждал нас там. Пришел он не один, а с очень милой и немного мне знакомой молодой женщиной Агутей Миклашевской. Толпа расступилась, образовав перед Данаей внимательный полукруг, и я, смущенный множеством устремленных на нас взоров, представил Мак-Кея Тихонову и Агуте. Я объяснил Мак-Кею, что перед ним известный поэт, и Мак-Кей стал просить Тихонова почитать стихи. Насупив густые брови, Тихонов глухим, суровым голосом прочитал свою знаменитую Балладу о гвоздях. Все собравшиеся в зале слушали его затаив дыхание, боясь проронить слово. Баллада это, как известно, кончается такими двумя строчками: Гвозди б делать из этих людей: крепче не было б в мире гвоздей. Эти строки всегда приводили меня в недоумение. Я не мог понять, как можно сказать людям в похвалу, что из них вышли бы хорошие гвозди. Но всю свою жизнь я со своим недоумением оставался почти в одиночестве, и тогда, в Эрмитаже, Баллада о гвоздях имела у слушателей необычайный успех. Тихонова выслушали с восторженным вниманием, и это произвело на Мак-Кея большое впечатление. Он попросил меня перевести ему прочитанное стихотворение. Я принялся переводить. Тихонов медленно произносил строку, и я повторял ее по-английски. Так я довольно лихо преодолевал строку за строкой, пока не дошел до роковых гвоздей. Я забыл, как гвоздь по-английски. Разумеется, я с детства знал, что гвоздь по-английски nail, но в эту минуту забыл. Бывает же такое! Безусловно, тут сработал выпитый утром коньяк; впрочем, мне и без коньяка случалось забывать хорошо известное нужное слово именно потому, что оно нужное. Если бы не сотни глаз, следившие за мной, я, может быть, подумал бы и вспомнил, но тут, дойдя до строчки Гвозди б делать из этих людей и чувствуя, что все смотрят на меня и ждут, я запнулся, обливаясь потом. Что делают из людей? Мак-Кей начал уже подсказывать мне свои догадки совершенно невероятные. Да и как он мог догадаться, что из людей следует делать гвозди? Я нервно оглядывал стены, надеясь, что где-нибудь торчит гвоздь и я покажу его Мак-Кею. Но в стенах эрмитажных зал гвозди не торчат. И вдруг мне пришло в голову ведь картины висят на гвоздях! Там, позади Данаи, из стены, вероятно, торчит гвоздь, на котором она закреплена. И я постарался объяснить это Мак-Кею, тыча в Данаю указательным пальцем. Я тыкал в сторону картины пальцем и все попадал в разные места нагой Данаи, и, в зависимости от моих попаданий, Мак-Кей строил вслух все новые и новые предположения о том, что именно надлежит делать из этих людей

В финскую войну поэт прошел с армией от местечка Липпола до Выборга. Суровая зима с небывалыми морозами, штурм мощных укреплений, дотов-миллионеров, штурм Выборга, смерть друзей в упорных боях, писал Тихонов, все это нашло отражение в цикле стихов как воспоминание тех жестоких дней Незадолго до этого мною была написана книга Война, где рассказывалось о том, как возникли в первую мировую войну такие новые истребительные средства, как газ и огнемет. Это была задуманная мною часть дилогии, но вторую часть, которая должна была изображать картины новой войны между фашизмом и Советским Союзом, я не успел написать, так как скоро вторая мировая война обрушила орды Гитлера и на Советский Союз
В блокаду Тихонов руководил группой писателей при Политуправлении Ленинградского фронта. В группу входили А. Прокофьев, В. Саянов, Е. Федоров и Л. Соболев для связи с Балтийским флотом. Мне пригодились в моей работе мои теоретические знания и мой военный опыт трех войн, участником которых я был. Очень пригодились и разные литературные жанры. Стихи и проза, очерк и рассказ, листовки, статьи, обращения все было взято на вооружение. Мои переживания тогда были трудно передаваемы. Люди, населявшие и защищавшие Ленинград превратились в одну семью, в один небывалый коллектив. Их воля была непреклонна Все стали воинами города-фронта По предложению Правды в несколько дней я написал поэму Киров с нами, которая была напечатана 1 декабря в Москве (в 1942 году эта поэма была отмечена Сталинской премией) За время осады, за девятьсот дней ленинградской битвы, я написал, кроме поэмы Киров с нами, Ленинградские рассказы, книгу стихов Огненный год и свыше тысячи очерков, обращений, заметок, статей и дневниковых записей

Я прошел над Алазанью, над причудливой водой,
над седою, как сказанье, и, как песня, молодой
Предо мною, у пучины виноградарственных рек,
мастера людей учили, чтоб был весел человек
И струился ток задорный, все печали погребал:
красный, синий, желтый, черный по знакомым погребам
Но сквозь буйные дороги, сквозь ночную тишину,
я на дне стаканов многих видел женщину одну

Тихонов умел превратить в преданного друга самую свирепую тварь собачьей породы, вспоминала поэтесса Е. Книпович. Порой в доме появлялись меньшие братья уж совсем нестандартного порядка осиротевшие бельчата, которых выкормила кошка, гусак Демьян и гусыни Любочка и Катенька. Сторож (дачи в Переделкино) дядя Сережа купил их для хозяев с кулинарными намерениями, но Мария Константиновна(жена) заявила, что знакомых не едят, и благодарные гуси, как им и полагается, гуськом ходили по саду за своей спасительницей Нестандартно вели себя в этом доме даже куры: неслись они, правда, где положено, но ночевали, взлетев высоко на деревья

Умер Николай Семенович Тихонов 8 февраля 1979 года в Москве.

Залишити відповідь

Ваша електронна адреса не буде опублікована.Обов'язкові поля позначені *